ни в
какие кружки и союзы, как нынешние поэты. Где коллектив - там
обязательно свары, в Росиии иначе не умеют. А певец - все с людьми
и на людях. Из кабинета-то людей легче любить: не нравится тебе
герой - переделаешь, или вообще - под поезд, как Анну Каренину. А ты
попробуй, чтоб тебе дирижер ритм сбивал, а ты попробуй своего
партнера - полюби! А не полюбишь его - и публика не поверит, что
любишь, и в голосе флюидов не станет. И Яков Борисович скажет:
приблизительно. Недоделанно. Тускло. Трепано. Форсированно. И прав
будет.
Римма закинула голову - как Кармен. И пуховой платок стал
жаркого цвета шелковой шалью, и без распевки, сразу, она начала
любимое свое место: там, где голос опасно змеится по низам - и
сразу взлет, шестикрылый! Гнусные хозяйкины обои, желто-серые,
разомкнулись: не хватало этой комнатенки для ее голоса, и небо было
не московское, белесое, с пресным снежным шорохом, а испанское - с
крупными облаками, и горчило на вкус.
Холодно, как же холодно... Комнатку она снимала на Сретенке, на
втором этаже. Внизу была вывеска: "Портниха и ажурная строчка".
Римму эта вывеска всегда смешила, а теперь и подавно. Ну кому нужна
ажурная строчка в такую жуткую зиму? В ее комнатке не бывало теперь
выше двенадцати градусов, а хозяйка все жаловалась, что угля по
всей Москве - днем с огнем... Так на Донбассе и остался на эту
зиму: что-то там с железными дорогами. И правда, везде было холодно,
и в студийном зале - пар изо рта, как соберутся. Потом, конечно,
надышат, напоют. А Римма смеется:
-Холодно,