и
дело ей всегда находилось: кухарка, горничная и кучер были теперь
под ее началом. Домоправительница? Нет, все-таки скорее нянька. Ей
и барин - как дитя неразумное, надо досмотреть, чтобы покушал.
-Хоть кисельку, барин, а? Клюквенного, кисленького! Ну на что
вы перевелись, на себя посмотрите. А вам же за барыней смотреть
надо, вы всему дому голова. Как вы - так и все. А вы ж у нас о-рел!
Ну хоть ложечку! Найдется Зиночка, найдется голубка наша, Бог
милостив. Я вот по Васеньке своему как убивалась - а нашелся же,
цел-здоров!
Зину искали через "Земсоюз", отсылали письмо за письмом.
Получили два одинаковых, слово в слово ответа: осенью пятнадцатого
года заболела сыпным тифом, ввиду нетранспортабельного состояния
оставлена на попечение местных жителей в Слониме.
Немцам, значит, оставили! И что такое - нетранспортабельное
состояние? И как ее теперь в Слониме искать? Господи, хоть жива ли?
Больше года прошло - и ни весточки.
Мария Васильевна упрекала себя, что тогда, в пятнадцатом,
волновалась больше за Павла, и с большим жаром за него молилась. А
тем временем девочка ее лежала в тифу - и сердце не подсказало!
Сердцем - она не с Зиной была, и вот расплата.
Ее все утешали, но даже Марина, даже Максим утоляли боль только
на время. А Марина - туда же, сдает экзамен на сестру милосердия.
Не пущу! Хоть эту никуда не пущу!
-Мамочка, ну чем хочешь поклянусь - я никуда не уеду! Я буду
тут, у Дульчина. Я никогда, никогда тебя не оставлю. Да я бы без
вас и дня прожить не могла: вот Максимка в гимназии - я уже по нему
скучаю, что только к вечеру вернется. А что бы нам папе на
Рождество подарить, как ты думаешь, мамочка?
Марине шел уже двадцатый год, но ростом она, одна из детей, была
в мать: маленькая. И глаза остались детские, и сердечко - открытое:
вся она принадлежала семье, для себя ничего не хотела. Мать
тревожно вглядывалась, но нет: никаких тайных мыслей, ей с мамой -
лучше всего. Хорошо ли это для девочки? Но Мария Васильевна