был: никому без разрешения из города не уезжать,- засомневался Иван голоса, чем было
на душе.
Собираться молодым Петровым было недолго, и оставалось еще
время, чтобы посидеть всем вместе за столом, как бывало. Они
понимали, что как только встанут - придется прощаться, и оттягивали
момент. Мария Васильевна смотрела на детей, стараясь отогнать
мысль, что, может быть - в последний раз. Плечистый, голубоглазый,
с точеными петровскими руками, ее мальчик был так красив, когда
взял гитару. Они с Мариной любили петь на два голоса, и что-то они
пели сейчас - Мария Васильевна не слышала, что. Только смотрела.
Только смотрела. Ее хрупкая, любящая девочка -как она там будет без
мамы? В этом - одно спасение, она понимала, и иначе нельзя, Иван
прав. Но как больно! И за что, за что? Какая свирепая сила
раскидывает ее детей из гнезда - одного за другим? Божья воля? Не
может быть на такое Божьей воли! А дети, она видела, хоть и
огорчены разлукой - но не так, как можно бы ожидать. Вон, глаза
блестят, и Марина смеется заливисто, будто и не плакала только что.
Оглянулась на мать и смех пригасила. И еще виднее от этого, что уже
возбуждена предстоящей дорогой. А матери совестно: пусть бы еще
посмеялась. Только она и умеет - так, что на душе у всех светлеет.
Может, все и обойдется. Может, все хорошо будет.
-Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые.
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые -
пели молодые, уже втроем, тот самый романс, любимый Павлом. Их
голоса,