жизнь - не там. За
последние два года - как продвинулись концепции искусства!
Понимание роли жеста на сцене - как изменилось! И какие возникли
новые школы и направления, разве можно от этого отставать?
-А что у тебя фамилия другая? Замужем?
-Причем тут? Сценическая фамилия - обычное дело. Гейбер トラック買取 не
звучит. Но теперь переменить думаю, уж слишком на Вяльцеву похоже.
Не хватало мне, чтобы с граммофонщицей путали.
Все же встреча была хорошая. Они с наслаждением вспоминали
старые шутки и проказы: и крысу в ящике для мела перед контрольной
по дробям, и как они мальчишкам перепутали рыболовные снасти на
ベンツ 中古車 Фонтане, на даче, и как дразнили Якова, таскавшего Марине сирень: с
кладбища наломал! Расстались за полночь уже, и Анна с удовольствием
заблудилась в пухлых от снега переулках. Так чудесно было идти
одной по городу, и знать, что - Москва. Ни турок, ни немцев: тихо,
и не стреляют. Глубокий тыл. Как сугроб, уютный.
А все-таки саднило: получалось, что с теперешней Риммой они
чуть не чужие? Она уговаривала себя, что обижаться тут нечего: ведь
и ей неинтересно про опору голоса на диафрагму, почему ж Римме
должно быть интересно про ее дела? Может, и с Зиной так будет,
когда встретятся? Может, и Павел теперь другой? Она встряхнула
головой и взяла извозчика - до квартиры, все равно б дорогу теперь
не найти. Лошадь у него была роскошная, холеная, как женщины у
Ренуара. Анна улыбнулась: вот поговорила с Риммой - и вспомнила,
что есть на свете картины Ренуара.
-Миндаль! Миндалем потянуло!
Это значило, что надо надевать маски: мерзкие намордники с
квадратными стеклами.
-Лошадей отвести! Газы! Маски надеть!
Тошнит: это всегда уж так от страха. Но команда хорошая, все
знают свое дело. Раненых - из блиндажа - на тот холмик, газы по
низинке ползут. Да по холмику немцы бьют тяжелыми снарядами. Ну,
за холмик: Бог не выдаст. А лошадей уже отгоняют, взяли на телеги
лежачих, сколько успели. Лошади маску не наденешь, а отравятся
лошади - как возить раненых? Есть при госпитале отряде два
автомобиля, от щедрот императрицы, но по автомобилям немцы особо
стреляют: думают, высокое начальство едет. Да и не пройдут тут
сейчас автомобили. Перерыто все. Остальных лежачих - на себе.
Носилок не хватает, сейчас со второй "летучки" принесут. Но до
"сейчас" еще дожить надо.
Анна знала, что она сильная. Но таскать вот так, в одиночку,
тяжелые мужские тела - только от страха и можно.
-Ноги! Ноги подожми!
А что он слышит, если она через маску мычит? А как командирам
приказы отдавать - через маску Зелинского? И срывают, чтобы
крикнуть, и отравляются.
Сестры таскали тех, кто в сознании, остальных - санитары.
Расслабленное 写真シェア тело тяжелее. До повозок - и назад, бегом. А там уж
не только раненые, но и успевшие отравиться. Некоторые от паники
маски срывают: кажется, что нечем дышать. Лица сизо-красные,
жилы на шеях раздуваются на глазах.
-Где ваша маска, сестра?
Это начальница отряда спросила, у телеги уже. Анна только
головой мотнула: да на нем же. И села у колеса, а штабс-капитана
уже без нее уложили.
-Как же вы вытащили?
-Старалась не дышать.
-Вы с ума сошли!
Ничего она не сошла с ума, просто ветер задул, и начало газ
относить. Потому и успела. А теперь он еще окреп, он был на их
стороне, ветер, и желто-серую муть потянуло в сторону немецких
окопов. Так их! И стрельба утягивалась туда же: наши теперь в
наступлении, это вам не пятнадцатый год. Но страшно видеть, как на
много верст - ни листика живого, ни травинки. Все желтое,
скрученное. Анна думала, что подлее нет оружия, чем новые немецкие
бомбы с горизонтальным разрывом. А вот и придумали: газы. Это уже
совсем нелюдское, и реакция на них нелюдская.
Анна, снова в белом крахмальном халате, была вторую неделю в
госпитале. Передовая отодвинулась на запад, было теперь
поспокойнее. Но она видела, как изменились раненые. Озлились. И не
только раненые, все. Раньше с немцами просто воевали. "Герман нас
воюет, мы его". Там, в тылу, в начале войны были взвинчены:
искореняли немецкие названия, громили немецкие магазины. Но в армии
такого не было. Ненависть
последние два года - как продвинулись концепции искусства!
Понимание роли жеста на сцене - как изменилось! И какие возникли
новые школы и направления, разве можно от этого отставать?
-А что у тебя фамилия другая? Замужем?
-Причем тут? Сценическая фамилия - обычное дело. Гейбер トラック買取 не
звучит. Но теперь переменить думаю, уж слишком на Вяльцеву похоже.
Не хватало мне, чтобы с граммофонщицей путали.
Все же встреча была хорошая. Они с наслаждением вспоминали
старые шутки и проказы: и крысу в ящике для мела перед контрольной
по дробям, и как они мальчишкам перепутали рыболовные снасти на
ベンツ 中古車 Фонтане, на даче, и как дразнили Якова, таскавшего Марине сирень: с
кладбища наломал! Расстались за полночь уже, и Анна с удовольствием
заблудилась в пухлых от снега переулках. Так чудесно было идти
одной по городу, и знать, что - Москва. Ни турок, ни немцев: тихо,
и не стреляют. Глубокий тыл. Как сугроб, уютный.
А все-таки саднило: получалось, что с теперешней Риммой они
чуть не чужие? Она уговаривала себя, что обижаться тут нечего: ведь
и ей неинтересно про опору голоса на диафрагму, почему ж Римме
должно быть интересно про ее дела? Может, и с Зиной так будет,
когда встретятся? Может, и Павел теперь другой? Она встряхнула
головой и взяла извозчика - до квартиры, все равно б дорогу теперь
не найти. Лошадь у него была роскошная, холеная, как женщины у
Ренуара. Анна улыбнулась: вот поговорила с Риммой - и вспомнила,
что есть на свете картины Ренуара.
-Миндаль! Миндалем потянуло!
Это значило, что надо надевать маски: мерзкие намордники с
квадратными стеклами.
-Лошадей отвести! Газы! Маски надеть!
Тошнит: это всегда уж так от страха. Но команда хорошая, все
знают свое дело. Раненых - из блиндажа - на тот холмик, газы по
низинке ползут. Да по холмику немцы бьют тяжелыми снарядами. Ну,
за холмик: Бог не выдаст. А лошадей уже отгоняют, взяли на телеги
лежачих, сколько успели. Лошади маску не наденешь, а отравятся
лошади - как возить раненых? Есть при госпитале отряде два
автомобиля, от щедрот императрицы, но по автомобилям немцы особо
стреляют: думают, высокое начальство едет. Да и не пройдут тут
сейчас автомобили. Перерыто все. Остальных лежачих - на себе.
Носилок не хватает, сейчас со второй "летучки" принесут. Но до
"сейчас" еще дожить надо.
Анна знала, что она сильная. Но таскать вот так, в одиночку,
тяжелые мужские тела - только от страха и можно.
-Ноги! Ноги подожми!
А что он слышит, если она через маску мычит? А как командирам
приказы отдавать - через маску Зелинского? И срывают, чтобы
крикнуть, и отравляются.
Сестры таскали тех, кто в сознании, остальных - санитары.
Расслабленное 写真シェア тело тяжелее. До повозок - и назад, бегом. А там уж
не только раненые, но и успевшие отравиться. Некоторые от паники
маски срывают: кажется, что нечем дышать. Лица сизо-красные,
жилы на шеях раздуваются на глазах.
-Где ваша маска, сестра?
Это начальница отряда спросила, у телеги уже. Анна только
головой мотнула: да на нем же. И села у колеса, а штабс-капитана
уже без нее уложили.
-Как же вы вытащили?
-Старалась не дышать.
-Вы с ума сошли!
Ничего она не сошла с ума, просто ветер задул, и начало газ
относить. Потому и успела. А теперь он еще окреп, он был на их
стороне, ветер, и желто-серую муть потянуло в сторону немецких
окопов. Так их! И стрельба утягивалась туда же: наши теперь в
наступлении, это вам не пятнадцатый год. Но страшно видеть, как на
много верст - ни листика живого, ни травинки. Все желтое,
скрученное. Анна думала, что подлее нет оружия, чем новые немецкие
бомбы с горизонтальным разрывом. А вот и придумали: газы. Это уже
совсем нелюдское, и реакция на них нелюдская.
Анна, снова в белом крахмальном халате, была вторую неделю в
госпитале. Передовая отодвинулась на запад, было теперь
поспокойнее. Но она видела, как изменились раненые. Озлились. И не
только раненые, все. Раньше с немцами просто воевали. "Герман нас
воюет, мы его". Там, в тылу, в начале войны были взвинчены:
искореняли немецкие названия, громили немецкие магазины. Но в армии
такого не было. Ненависть